«Культура — одно из двух-трех самых сложных слов, используемых в нашем практическом и научном обиходе. Отчасти это объясняется тем, что оно имеет сложную и запутанную языковую историю, а отчасти тем, что оно применяется для обозначения крайне сложных понятий в разных научных дисциплинах и к тому же в самых различных системах мысли». В 1963 году американские антропологи А. Кребер и К. Клакхон опубликовали книгу, в которой привели обзор известных к тому времени концепций и определений культуры, разделив их на шесть основных типов: описательные, исторические, нормативные, психологические, структурные и генетические определения. Каждое из этих многообразных определений сосредоточивается на какой-то одной стороне, характеристике, качестве культуры. Анализируя и сопоставляя данные определения, Л.Г. Ионин делает вывод: «Без сомнения, все авторы были согласны с тем, что культура — это то, что отличает человека от животных, культура — это характеристика человеческого общества. Кроме того, они, наверное, согласились бы, что культура не исследуется биологически, но предполагает обучение. Далее они наверняка признали бы, что культура напрямую связана с идеями, которые существуют и передаются в символической форме». В целях нашего исследования обратим внимание на два смысла термина. Как известно, этимологически слово «культура» восходит к античности. Его можно обнаружить в трактатах и письменах Древнего Рима, где значение латинского слова cultura было агрономическим: «искусственно выращенные злаки». Латинское cultio — возделывание, обработка, как и слово «культ», возникли из одного и того же источника. Но более древним источником слова «культура» в латыни считается глагол colere, который первоначально означал «возделывать», «обрабатывать» и лишь позднее приобрел значение «почитать», «поклоняться». К понятию «культура» близок и термин «оккультизм», происходящий от латинского occultis, что значит «тайный», «сокровенный». Древнее латинское cultura (обработка, возделывание, воспитание) было настолько широким понятием, что включало в себя и смысл, связанный с современным представлением о культуре. Термин же «культура» даже в латиноязычной литературе античности, создававшийся несколькими-столетиями позже классических эллинских произведений, употребляется практически как синоним греческому paideia (воспитание в соответствии с традициями этноса, нрава, традиции). Представления об истинном этосе (еще в VI—V вв. до н.э., апеллируя к опыту древности, рассуждали о нем пифагорейцы, Сократ, Аристофан) менялись неоднократно, но всегда сохранялась привязанность к типу отвечающего прекрасному строю Космоса «человека воспитдашоте. Под культурой в Древней Греции и Древнем Риме понималось прежде всего личностное качество, обретаемое в процессе воспитания как органический сплав гражданственности и образованности как результат «обработки» души и тела. «Плодородное поле без возделывания не дает урожая, так и душа. А возделывание души — это и есть философия (cultura animi oaten philosophie est): она выпалывает в душе пороки, подготавливает душу к принятию посева и вверяет ей — сеет, так сказать только те семена, которые, вызрев, приносят обильный урожай». Только тогда, когда человек в сво-их деяниях поднимается до высот доркш, только тогда он становится культурным существом. В эпоху Средневековья слово «культ» употреблялось чаще, чем «культура». Оно выражало способность человека раскрыть собственный потенциал в любви к Богу. «С непосредственно религиозной точки зрения совокупный порядок бытия воссоздается в культе. Здесь в каждый данный исторический момент как бы заново совершаются в символической форме все вечно значимые события священной истории».
Если задаться целью провести небольшой контекст-анализ употребления слова «игра», то обнаружится, что оно бытует в кругу таких понятий, как «творчество», «метафора», «миф», «символ», «символизм», «знак» «знаковость»» «структурализм», «вероятность», «инвариантность» и т. п.
Игра обнаруживает себя всюду, где авторитет субъективности выше авторитета объективности, где гносеология заменяется феноменологией, истинность - интенциональностью, адекватности моделирует мир, не очень заботясь об адекватности, признавая a priori непознаваемость «вещей в себе», вероятность всякого знания. Познание фундаментальных законов бытия, культуры и человеческого существования достигается посредством концептуальной духовной практики.
Игра — одна из первичных форм человеческой активности, важнейший элемент онто- и филогенеза. «Ребенок без игры, культура без игровых форм — исторический и бытовой нонсенс... Функции игры в обществе и отношение к ней служат показателем культурного общественного развития, социальных, политических, идеологических ориентации».
Игра — весьма древний и важный элемент человеческой культуры, это не просто ее отдельная сфера, а одно из значимых свойств. Всякая культура разыгрывается: «Человеческая культура возникает ш развертывается в игре, жяаИ-игра».
Многие европейские философы и культурологи усматривают источник культуры в способности человека к игровой деятельности. Игра в этом смысле оказывается предпосылкой происхождения куль- туры. Так, по мнению Й. Хёйзинги, многие животные любят играть, и если проанализировать любую человеческую деятельность до самых пределов нашего познания, то и она покажется не более чем игрой: «Кто обратит свой взгляд на функцию игры не в жизни животных и не в жизни детей, а в культуре, тот вправе рассматривать понятие игры в той его части, где от него отступают биология и физиология. Он находит игру в культуре как заданную величину, сопровождающую и пронизывающую ее с самого начала вплоть до той фазы культуры, в которой живет он сам. Он всюду замечает присутствие игры как определенного качества деятельности, отличного от обыденной жизни». Игра — это не биологическая функция человеческого организма, а явление культуры. Игра старше культуры; более того, человеческая цивилизация не добавила никакого существенного признака к общему понятию игры.
Каждый, по словам Хёйзинги, кто обращается к анализу феномена игры, находит ее в культуре как заданную величину, существовавшую прежде самой культуры, сопровождающую и пронизывающую ее с самого начала той фазы культуры, в которой живет он сам. Важнейшие виды первоначальной деятельности человеческого общества переплетаются с игрой. В мифе и культе рождаются движущие силы культурной жизни. Хёйзинга считал, что именно игра явилась формирующим элементом человеческой культуры, однако не в том смысле, что культура происходит из игры в ходе эволюции, а в том, что культура возникает в фор- ме игры, то есть культура первоначально разыгрывается.
В двуединстве культуры и игры игра, по словам Хёйзинги, является первичным, объективно воспринимаемым, конкретно определенным фактом, культура же есть всего лишь характеристика, которую наше историческое суждение привязывает к данному случаю.
Особенно ярким игровым потенциалом обладают архаические и традиционные культуры. Однако в искусствознании давно замечено, что обращенные в будущее художественные новации XX в. нередко возвращаются в прошлое.
С давних времен существовала философская традиция, приписывавшая игре некую сопричастность глубине, сущности мира, придававшая процессу игры фатальное судьбоносное значение. Она восходит еще к гераклитовскому определению Вселенной как «играющего дитя» и продолжает существовать в философии XX столетия (например, Е. Финк, видевший в игре «экстаз бытия»).
В XIX в. игра является предметом философских рассуждений И. Канта и Ф. Шиллера, который создал одно из самых интересных сочинений об игре. По мере углубления в проблему он приходит к переосмыслению сути игры, которая в его последних трудах трактуется не только как средство овладения культурным наследием, но значительно более широко: как творящее начало, рождающее мир культуры. С его точки зрения, о культуре можно говорить только тогда, когда достигнута гармония чувственного и рационального, со- держания и формы, действительности и идеала! Эту задачу культура может решить посредством эстетического воспитания, через приобщение человека к миру прекрасного, через создание, как пишет Шиллер, «веселого царства игры и видимости», где нет принуждения и насилия, где властвует лишь свобода, а путь к свободе ведет через красоту».
Согласно Шиллеру, в повседневной жизни человек находится в тисках социальной и моральной необходимости. Сферой свободы является лишь игра, которой автор придает высший гуманистический смысл. Шиллер утверждает, что «человек играет только тогда, когда он в полном значении этого слова человек, и он бывает вполне человеком, только тогда, когда он играет».
Игра определяется Шиллером как «все то, что не есть ни объективно, ни субъективно случайно, но в то же время не заключает в себе ни внутреннего, ни внешнего принуждения». Она является свободной реализацией всех творческих сил и способностей человека. Игра — это творческое отношение к действительности; с игрой развивается фантазия, способность восприятия и разум. Игра дает «высокое душевное равновесие и свободу духа, соединенные с силой и бодростью», а главное — обеспечивает личности гармоничное существование. Человек культурный, согласно точке зрения Шиллера, не должен подавлять в себе ни чувства в угоду рассудка, ни ограничивать рассудок в угоду чувствам. В этом он коренным образом расходит-с Кантом, который неразрывно связывал культуру с обретением высокой моральности. В отличие от Канта, у которого игра являлась механизмом эстетического суждения, шиллеровская игра — категория культурологическая. В игре человек творит «эстетические реальности» (то есть искусство и культуру); себя как всестороннюю и гармоническую личность, способную к куяэдурФ-творчеству. В своих «Письмах» Шиллер призывал игрой исправлять и улучшать жизнь, ибо «из всех состояний человека именно игра делает его совершенным». Рассуждая в духе морализма и эстетизма, Шиллер обращается к искусству «как квинтэссенции культуры и игре как субстанции искусства и морали». Ему представляется, что через игровое сознание легче сформулировать сознание моральное. «Эстетическое творческое побуждение позволяет строить посреди страшного царства сил и посреди священного царства Законов третье радостное царство игры и видимости, в котором оно снимает с человека оковы всяких отношений и освобождает его от всего, что зоветея принуждением, как в физическом, так и в моральном смысле». Итак, красотой и игрой совершенствуется мир, и только они способны спасти его, утвер Шиллер.
Будучи воплощена в искусстве, игра обретает форму видимости. Так у Шиллера намечается связь игры как свободы человеческого духа и эстетической видимости, зрелища. «Сама по себе мысль эта совсем не нова. Некогда она уже была у всех на устах. Это случилось в начале XVII в., когда возникла великая мировая сцена. Благодаря череде имен от Шекспира до Кальдерона и Расина драма главенствовала во всей поэзии столетия. Каждый поэт в свою очередь сравнивал мир с театром, где всякий играет свою роль. Таким образом, казалось, игровой характер культурной жизни признан всеми безоговорочно».
Это дает основание именно Ф. Шиллера считать родоначальником игровой концепции культуры, которая впоследствии была в деталях разработана в трудах Й. Хёйзинги и Х.-Г.Гадамера.
Изложение своей концепции Хёйзинга начинает с констатации того факта, что существующие в научной литературе определения человека как Homo sapiens и Homo faber вряд ли являются исчерпывающими, отражающими в полном объеме природу человека. «Если внимательно проанализировать любую человеческую деятельность до самых пределов нашего познания, то она окажется не более чем игрой».
В чем же «соль» игры, спрашивает Хёйзинга. Он полагает, что понять суть игры можно, только соотнеся ее с культурой, раскрыв ее культуросози- дающую функцию.
Вне культурного контекста понять сущность игры невозможно, ибо только в игре человек реализует себя как существо, творящее культуру.
Связь культуры и игры, утверждает Хёйзинга, не столь проста, как это может показаться на первый взгляд. С его точки зрения, правильным утверждением, вытекающим из анализа эмпирического материала, является следующее: культура возникает в форме игры, культура первоначально разыгрывается. Однако в результате перехода с одной ступени исторического развития на другую, считает Хёйзинга, соотношение игры и неигры видоизменяется. «Игровой элемент в целом отступает по мере развития культуры на задний план. По большей части он растворяется, ассимилируется в сакральной сфере, кристаллизируется в учености и в поэзии, в правосознании и формах политической жизни».
Хёйзинга выделяет ряд признаков, которые характеризуют игру как таковую. И первым среди них он называет то, что игра суть свободная деятельность. Игры по приказу, как отмечает Хёйзинга, в принципе быть не может. Вторым характерным признаком игры он считает то, что «игра не есть «обыденная» жизнь и жизнь как таковая» . Игра суть вымысел. Третьим характерным признаком игры является, по мысли Хёйзинги то, что она обособляется от «обыденной» жизни и развертывается в определенных временных и пространственных рамках. Игра заканчивается — все возвращается в настоящий реальный мир. Четвертым признаком игры философ считает то, что внутри игрового пространства всегда существует определенный порядок, действуют правила и установления, о которых играющие условились заранее. «Игра есть некоторое излишество. Потребность в ней лишь тогда бывает насущной, когда возникает желание играть. Во всякое время игра может быть отложена или прервана. Игра не диктуется физической необходимостью. Игра не есть задание, она протекает в свободное время... Игра по принуждению уже более не игра».
Хёйзинга видит смысл игровой деятельности не в индивидуальной, а в общественной жизни. В основе большинства игр, по его утверждению, лежит принцип «честной игры», открытого сознания. В древности этот принцип освящал ритуальные игры и аристократические турниры, философские диспуты и художественные конкурсы. Наиболее адекватным его выражением Хёйзинга называет по-тлач — обмен подарками. Цель поведения — дока-свою бескорыстность, благородство и способ-отказаться от «полезных» вещей, передавая их партнерам по празднику; при этом смысл ритуала состоит в том, чтобы ценность подарков все более возрастала. Расточительные пиры средневекового рыцарства, обязательная щедрость и благотворительность также есть выражение общественно-игрового основания культуры.
По Хёйзинге игра — металонятие, категория формы и структуры. «Общественная жизнь поддерживает свою оснащенность сверхбиологически- ми формами, которые ей придавали высший смысл в форме игры... Игра беременна социальным содержанием».
Опираясь на свой анализ феномена игры, Хёй-зинга формулирует следующее определение: «Доб-ро-всшьное действие либо занятиесовершаемое внутри установленных границ места и времени по добровольно принятым, но абсолютно обязательным правилам с целью, заключенной в нем самом, сопровождаемое чувством напряжения и радости, а также сознанием «иного бытия», нежели обыденная жизнь».
Согласно игровой концепции культуры, источник духовности — в способности человека к игровой деятельности. Игр* ж зтокг смысле оказывает- ся предпосылкой происхождения культуры. В единстве духовности культуры и игры последняя, по словам Хёйзинги, является первичным, объективно воспринимаемым, конкретно определенным фактом, культура же есть всего лишь характеристика, которую наше историческое суждение привязывает к данному случаю.
Во многом эту концепцию Хёйзинги поддерживал философ Е. Финк, который утверждал, в частности, что без игры человеческое бытие погрузилось бы в растительное существование. Человек — природное создание, но он неустанно проводит разграничение, отделяет себя от природы. Игра для человека объемлет все и возвышает его над природным царством — именно здесь возникает феномен культуры. Культ, миф, религия и практичес- ки все формы зрелища уходят своими корнями в бытийный феномен игры: «Арена цирка, игральный стол, волшебный круг, храм, сцена, экран синематографа, судное место — все они по форме и функции суть игровые пространства, то есть отчужденная земля, обособленные, выгороженные, освященные территории, на которых имеют силу особенные собственные правила. Это как бы временные миры внутри обычного, созданные для выполнения замкнутого в себе действия».
Если у Хёйзинги игра есть универсальная составляющая культуры как условность, свободная деятельность, противостоящая серьезности жизни, то Х.-Г. Гадамер понимает игру как интерпретацию в культуре, движение по кругу замкнутого пространства, он утверждает, что «игра — это совершение движения как такового». Непосредственным выражением истолкования выступает искусство. Опыт искусства шире и глубже того, что можно сказать о нем, он прорывается из историчности и ситуационности его создания к вечности, неся в себе истину бытия. Но в то же время произведение искусства вд> своему онтологическому статусу является «представлением», ведь «бытие зрителей определяется «пребыванием», «присутствием» при его бытии. Такое «присутствие— при-йштии> (Dableisein) т—этанечто большее, нежели соприсутствие с чем-то иным, имеющимся в наличии, означает и участие».
Бытие произведения искусства Гадамер: описывает через феномен игры. «Игра — это то, что содержит самотождественность и изменчивость одновременно, и то, что не существует без участия играющего. Она находит свое бытие только в становлении и в повторении». Она таким образом связана с играющим, что принципиально одновременна со своим восприятием и «тотально современна».
Чтобы понять произведение искусства, нужно, считает Гадамер, чтобы оно вызывало отклик в душе, стало «своим», но при этом было удержано как некое целое, и потому «иное», не тождественное твоему внутреннему миру. Это справедливо не только по отношению к «традиции» и «преданию», которые Гадамер обозначает как «опыт истории».
В целом игра — не имеющее практической цели занятие и служащее для развлечения или забавы, а также применение на практике некоторых искусств (игра на сцене, на музыкальных инструментах) . Выделяются игры общественные, такие, как агоны у греков или ludi у римлян, которые находятся в тесном отношении к культу; и игры увеселительные частного характера. Игра — вид непродуктивной деятельности, мотив которой заключительных результатах в самом процессе: В истории человеческого общества переплеталась с магией, культовым поведением и др.; тесно связана со спортом, военными и другими тренировками, искусством (особенно его исполнительскими формами).
Таким образом, понимание игры как сущности культуры включает в себя момент зрелища — это игра и видимость у Шиллера, условный хронотоп у Хёйзинги, связь игры и представления у Гадамера. Все признаки, характерные для игры, да и сама формулировка понимания игры соответствуют признакам, по которым можно охарактеризовать и театрализованное зрелище. Однако понятие культуры выходит за пределы игры как культ духовности, и это отражается в структуре театрализованного массового зрелище.
Система
Социо-культураная политика
Социо культура
Связаны
Текст
Традиционные искуства
Трансформация
Условие
Верификация
Воздействие

Распродажа стринги и эротическое белье В Беларуси безопасность рефлектометр оптический блок контейнеры, бытовка Украинский хостинг на серверах в Украине и США.